Спокойной ночи, весь мир,
большой, весь вонючий мир,
я захлопываю за собой твои двери.
В отцовской капоте драной
с ярко-желтой заплатой странной,
шагая гордо над твоей дрянью,
по своему собственному желанью
я возвращаюсь назад в мое гетто.
Затопчу я и смою всякий след чужой.
Надо будет — окунусь и в мусор, и в гниль,
восклицая: привет тебе, долгих дней,
согбенная жизнь еврейская.
Мир, херем тебе, твоей культуре трефной.
И пускай все ныне рассыпается в пыль,
я готов стать песчинкой в пыли твоей,
печальная жизнь еврейская.
Немецкое свинство, ляха враждебность,
обжорство, пьянство и шкурные интересы,
хилая демократия с игрой в понимание
и холодной симпатии бессмысленные компрессы…
Спокойной ночи, мир электрически наглый,
скорее назад, к моему керосину
и свечам сальным,
к крошечным звездам и горбатому фонарю,
к улочкам искривленным и мрачному октябрю,
к моему Танаху, к моим Гемарам,
к мудрецам древним, к проблемам старым,
к моему милому идишу,
к нелепым традициям с глубоким смыслом
и светом,
я шагаю с улыбкой, мир, в мое тихое гетто.
Спокойной ночи, мир, я дарю, забери их себе,
всех, кто так радел о моей судьбе.
Забери всех этих иисусмарксов, подавись
их заботой,
оставь нас, что тебе до пролитых нами
крови и пота.
Пускай не все сразу, но я надеюсь,
и с каждым днем я все больше уверен,
еще зашумят зеленые листья
на сеченном ветрами, иссушенном древе.
Я не жду утешений.
Я возвращаюсь на свои четыре аршина,
от язычества Вагнера к нигуну и шеру.
Я обнимаю тебя, жизнь еврейская,
и плачет во мне
радость без меры.

Мне кажется, что прежде
я был здесь не однажды,
и с каждым обновленьем быстробегущих дней
становятся теплей
отжившего лохмотья.
Я узнаю знакомые приветливые лица,
и даже матери с отцом печальный облик
я, словно на старинной фреске, вижу.
Ступаю по заросшим тропам зла,
Меж берегов реки истории
плыву я,
и на пути встречаю чудеса,
что будят отклик в памяти подчас,
и прошлое утихшими волнами
застенчиво вливается в сейчас.
Я думаю,
что прежде здесь бывал.
Но нынешнее время с его клочьями-днями,
с новыми, а не вспомненными смертями —
мои собственные ночи и дни,
моя собственная горбатая доля.
Это то, что я нажил сам:
громадное кладбище,
опаленное поле,
гнетущая тишина,
холодная скорбь.
Все это знаки торжества зла.
Их в моей памяти никто не будил.
Этого я никогда не видал,
и здесь я никогда не бывал.
Утихомирься же, полумертвый мир.
Спрячь в молчание опустошенность свою.
Когда-нибудь вновь оживет
твой цветочный орнамент,
и мы снова построим тебе фундамент…
на крови, что пролита нами.
Но мертвецы еще будут плакать ночами.
Каждый мертвец — капля плача,
свечка малая над могилой,
мерцающая мольба,
чья-то особенная судьба.
Я — это я,
но в каждом убитом — частица моя.
Тысячи я плачут в ночи
неузнанные, между ними и миром стена,
и кровь моя все еще не отмщена.
Такого множества рвов и могил
я никогда не видал.
День и ночь я готов выкрикивать имена…
Я здесь никогда не бывал.